«Бывалые люди в небывалой стране» — фрагменты книги Александра Мещерякова

Вышла книга воспоминаний япониста Александра Мещерякова «Бывалые люди в небывалой стране» — сборник ироничных заметок, приуроченный к его 75-летию. Издательство «Лингвистика» опубликовало несколько фрагментов из разных глав этого произведения.

Первый заграничный опыт

На третьем курсе учёбы Мещеряков работал гидом в «Интуристе» при встрече большой группы японских туристов. Эта первая встреча с живыми носителями языка стала испытанием: таможня и паспортный контроль растягивались, автобус опаздывал, в ресторане подавали некачественную еду, в гостинице отсутствовала горячая вода, из номеров исчезали вещи. Однако японские туристы переносили все эти неудачи без жалоб — напротив, американцы, которых сопровождали коллеги Мещерякова, громко возмущались любыми неудачами, требуя компенсации и нарушая приличия.

Руководитель японской группы решил подкупить расположение официантки в гостинице «Украина» подарком колготок. Молодой гид возразил, что дарить интимные предметы незнакомым женщинам неприлично, но японец не послушал — и оказался прав. После подарка, который руководитель преподнес с низким поклоном со словами «Ах, какая у вас комплектация!», качество обслуживания резко улучшилось: в борще появились мясо и сметана, фартук официантки стал чистым.

Самому Мещерякову досталась гравюра с изображением гейши, которой он гордился. Позже он понял, что ошибочно не отнёс подарок в гостиничный кабинет, где сотрудник тайной полиции выносил вердикт о конфискации вещей. Однако молодой гид так и не явился туда, повинуясь логике писателя Юрия Домбровского: они знают о тебе только то, что ты сам им о себе рассказал. После отъезда туристы благодарили его, хвалили знание японского языка. Мещеряков позже осознал, что такие комплименты адресуют только иностранцам с плохим знанием языка — тем, кто владеет им действительно хорошо, обычно похвалу не делают.

Москва сквозь время

На выставке фотографа Леонида Николаевича Лазарева Мещеряков увидел чёрно-белые снимки Москвы 1950–60-х годов: дома и улицы, которых больше нет, людей в бедной одежде. На фотографиях были и школьники в форме, в которой когда-то ходил и сам автор — с гимнастёркой, широким ремнём с бляхой и фуражкой с кокардой. Он смотрел на каждый снимок, надеясь обнаружить себя, но безуспешно. Ни он, ни его мама, бабушка, ни его друзья не попались на глаза Лазареву.

Портной высокого мастерства

В 1972 году на свадьбу Мещерякову подарили отрез тонкой тёмно-синей шерстяной ткани с тонкой красной полоской. Было решено сшить костюм, и жена подруг помогла найти портного. Пал Гаврилыч работал в гостинице «Армения» в Столешниковом переулке, рядом с такими московскими достопримечательностями, как памятник Юрию Долгорукому, ресторан «Арагви», общественный туалет, облюбованный фарцовщиками, и пивной бар «Яма» в подземелье.

Когда Мещеряков вошёл в мастерскую, похожую на музей тканей, приземистый пожилой портной тут же отказал в работе, заявив, что материал наверняка плохой. Только после того как молодой человек развернул ткань, Пал Гаврилыч признал её высокое качество. На вопрос о происхождении Мещеряков ответил, что дядя купил её в Китае в 1950-х годах. Портной согласился шить костюм, дав наставление: брюки должны хорошо проветриваться, а пиджак он сделает двубортный, как в прежние времена.

Получившийся костюм с двубортным пиджаком и модными передними карманами удался отменно, но Мещеряков носил его редко — материал сильно мялся, и костюм до сих пор висит в шкафу. Это напоминание о редком человеке, для которого важнее было удовольствие от работы, чем заработок. Сам Мещеряков, став старше, также пытается трудиться с удовольствием. Деньги он получал только за переводы малоценных авторов и статьи в журналах, а за переводы настоящих писателей и свою творческую работу ему неизменно отказывали. В этом он видит справедливость и урок: грешно требовать у других денег за счастье, которое уже получено сполна.

Спортсменка с прошлым

Женщина, которая инструктировала Мещерякова по пожарной безопасности при приёме на работу, была профессиональной гимнасткой в «Динамо». Однако поскольку профессионалы в советском спорте официально не признавались, её приписали к пожарной команде. Теперь, близко к семидесяти, с алыми губами, в красном платье, с обесцвеченными волосами, она работает инструктором по пожарной безопасности в кабинете с огнетушителями, шлангами, бочками и картиной Айвазовского «Пожар в Москве 1812 года» на стене.

Вместо полноценного инструктажа гимнастка вспоминала о молодости: о своей стройной фигуре, множестве поклонников, олимпийском чемпионе по прыжкам на батуте из Казахстана, который за ней ухаживал ради московской прописки. Мещеряков подметил внутренне, что прыжки на батуте вошли в олимпийскую программу только в 2000 году, когда о точёной фигурке речь уже вряд ли могла идти, но промолчал. После того как он не выразил восхищения, инструкторша потеряла к нему интерес и напомнила об опасности спичек для детей, заметила неприятный запах табака и, перейдя на наставления, удалилась по своим делам.

Поэзия у памятника

Возле метро «Китай-город», в крошечном скверике, стоит памятник Мандельштаму с запрокинутой в небеса головой — напоминание о том, как в старой Японии выставляли на пиках отрубленные головы. Мандельштама официально признали злодеем и уморили, но памятник получился сильным и стильным.

Когда Мещеряков, возвращаясь с университета в конце мая, стоял перед памятником среди цветущей сирени, к нему подошёл опрятный на вид бомж лет пятидесяти в просторном пиджаке и очках с тонкой оправой. Он представился Федором Константиновичем и предложил прочитать стихи. Мещеряков согласился, предполагая, что придётся платить.

Федор Константинович с пафосом и отставленной рукой декламировал «Мы живем, под собою не чуя страны…» — стихотворение Мандельштама. За это исполнение Мещеряков дал ему сторублевку. На вопрос «На жизнь-то хватает?» бомж ответил с поклоном, что да, хватает, он не копается в помойках, не пьёт политуру, не нюхает рукава, а москвичи люди добрые и в поэзии разбираются.

Затем Федор Константинович перешёл на жалобный монолог: раньше он окучивал памятник Есенину на Тверском бульваре, и тогда сборы были намного богаче — одни бумажные деньги. Но некий Хват переераспределил все памятники заново, и ему досталась худшая доля — Мандельштам вместо Есенина или, что было бы ещё лучше, Маяковского. По словам Федора Константиновича, Хват не любит его с тех пор, как в школе у того была пятёрка по литературе, сам же Хват Тютчева от Фета не отличает.

На вопрос о Пушкине бомж отреагировал поправкой на вежливость и объяснил, что Пушкин — «наше всё», но памятник ему охраняется законом о фейках (пятнадцать суток за ошибку в словах), поэтому стоит без пользы как истукан. Мещеряков услышал и о личной беде Федора Константиновича: двадцать три года он прожил с женой, а та его предала. Быстро встрепенувшись, бомж сообщил, что ему нужно идти заниматься ещё одним делом неподалеку. Уходя, он обернулся спиной, и стало видно, что пиджак у него разошёлся по шву, но очки остались целы — они ещё пригодятся ему, если Хват сошлёт его ещё дальше, и придётся зубрить чьё-то ещё творчество, выискивая на помойке

Источник: Москвич Mag