В Новой Третьяковке открылась выставка скульптур Степана Эрьзи к его 150-летию
Новая Третьяковка открыла выставку «Степан Эрьзя. Мифология скульптуры», посвящённую 150-летию со дня рождения скульптора. Проект задуман как трёхчастная ретроспектива, стартовавшая в Петербурге в Русском музее. После Москвы выставка отправится в Саранск — на родину художника. Такой маршрут отражает саму биографию Эрьзи, который прошёл множество километров, менял страны и даже континенты.
Степан Эрьзя (1876–1959) учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, где его наставником был скульптор Паоло Трубецкой. После учёбы он отправился в Европу, участвовал в VIII Венецианской биеннале и выставлялся в парижских Осенних салонах. С началом Первой мировой вернулся на родину, но послереволюционный хаос забросил его на Урал и Кавказ, где условия для творчества были крайне сложными: материалов не хватало, и он вынужден был работать цементом, который со временем разрушался. Получив разрешение Луначарского, Эрьзя отправился в Аргентину через Париж.
Аргентинский период
В Аргентине художник провёл 23 года, пока не затосковал по родине. Подобно другому скульптору-эмигранту Сергею Коненкову, вернувшемуся в СССР, Эрьзя загрузил на пароход несколько тонн своих работ и также вернулся в Советский Союз. Значительную часть привезённых произведений скульптор передал Мордовскому музею имени Эрьзи в Саранске.
Москвовская выставка выглядит масштабнее петербургской: в Третьяковке показано более 80 работ против примерно 60 в Русском музее. Экспозиция оформлена в коричнево-зелёных «природных» тонах и охватывает всё пространство. Разделение на разделы условное: «Проживание истории», «Заложник красоты» и «Лица мира». Несмотря на частичное совпадение материала, обе выставки выглядят значительно непохожими друг на друга.
Мифопоэтика формы
В творчестве Эрьзи отсутствует литературный нарратив — его больше интересовал жест, часто подражающий природному движению, как в известной скульптуре «Волна», где девушка изогнута во сне. Его работы насыщены эмоциональностью, порой доходящей до гротеска, словно в автопортрете с гримасой, и воздействуют прежде всего на дорациональном уровне. Псевдоним «Эрьзя», принятый им ещё во время учёбы в МУЖВЗ вместо фамилии Нефедов, отражал его этническую принадлежность — он был мордовцем, представителем народа эрзя.
Южная Америка с её доколумбовым наследием погрузила художника в совершенно особый мир. Здесь он ощущал «глухие колебания древности», проступающие сквозь повседневный шум, и творил в мифопоэтическом ключе, иногда в духе магического реализма. Начав работать с деревом ещё на Кавказе, в Аргентине Эрьзя открыл для себя экзотические твёрдые породы — кебрачо и альгарробо. Их мощные узловатые стволы часто становились частью композиции, образуя пышные бороды или копны волос. В отличие от авангардных «палеолитических венер» художницы Беатрисы Сандомирской, недавно показанных в Пушкинском музее и напоминавших статичных африканских идолов, скульптуры Эрьзи полны движения, волнения и вихря — отражение вечно ищущей и неугомонной природы самого художника.
Источник: Коммерсантъ Культура
